Характерной чертой исторических и общественно-политических взглядов Д. Юма следует признать сочетание в них сильных элементов традиционалистского консервативного мировоззрения с рациональной, просветительской и даже либеральной позицией по ряду ключевых вопросов в его исторической, политической и философской концепции. Именно этим обстоятельством вызвана столь неоднозначная интерпретация его трудов и отнесение их к столь различным направлениям общественно-политической мысли. С одной стороны его взгляды на теорию общественного договора – носили достаточно сложный характер и эволюционировали вместе с развитием его общественно-политической теории, а с другой сильно менялись применительно к различным историческим прецедентам. Этот факт, а так же эмоциональное и не вполне последовательное отношение к роялистской партии в «Истории дома Стюартов», породили ряд различных интерпретаций позиции Юма по важнейшим теоретическим вопросам.
Как мы уже отмечали, один из наиболее интересных способов объяснения этой коллизии видится нам в обращении к ряду аспектов связанных с его философскими взглядами и к текстам ранних философских работ (в частности «Трактата о человеческой природе» и эссе «О понимании»). Исследователи уже отметили связь крайнего скептицизма консерватизма в учении Юма. Соединение этих противоположных элементов его теории происходит через обращение к истории, то есть к некоторой той или иной форме традиции, пусть даже не всегда существующей на сознательном уровне. Она позволяет сохранить целостность культуры, социума и языка. В этом отношении Юм стал предвестником многих открытий, сделанных исторической наукой только в XX веке. Вот отношение Юма к общекультурным представлениям людей и их месту в процессе познания, высказанное в первой его работе – «Трактате о человеческой природе»: «Все мнения и понятия о вещах, к которым мы привыкли с детства, пускают корни так глубоко, что весь наш разум и опыт не в силах искоренить их, причем влияние этой привычки не только приближается к влиянию постоянной и нераздельной связи причин и действий, но во многих случаях и превосходит его.
Таким образом, традиция становится соединительным звеном не только между его скептицизмом и консерватизмом, но и связывает исторические взгляды Юма с его философской системой. В ITOM свете совершенно не случайным представляется его обращение к 17 веку – веку революции -как отправной точке. Актуальность этого периода в контексте современной Юму общественно-иопитической мысли была не столь значима для этого выбора, как принято полагать. Крайне важным факгором представляется критичность данного момента для всего традиционного английского уклада, когда все противоречия «традиций» и «обычаев» жизни общества проявились в полной мере Именно это обстоятельство не в последнюю очередь могло вызвать у Юма интерес к исследованию данной эпохи. Более того, с этой точки зрения вполне объяснимой становится и необычная на первый взгляд хронология его труда – от стюартоских томов к тюдоровским и далее к томам от вторжения Юлия Цезаря до правления Генриха XVII. Исследование традиции во всех ее сложных напластованиях от переломного момента к более ранним этапам, которые могут объяснить ее формирование, структурировать и позволить дать оценку ее влиянию на события рассматриваемой эпохи вот одна из важнейших мотиваций Юма.
Поэтому рассмотрение «традиции» становится необходимой частью для понимания его исторической концепции. Такая исследовательская логика ставит перед нами задачу рассмотреть отношение Юма к традиции и связанному с ней комплексу идей, исследовать их типологию и развитие. Рошомио данной задачи поможет определить истоки и характер юмовского консерватизма, прояснив их связь с философским учением, уяснить его место в системе его общественно-политических и историко-методологических взглядов.
В первую очередь определимся с понятием традиция в рамках нашего исследования. Следует отвориться, что, будучи столь широким и важным для работ Юма понятием традиция предстает как мюжная система смежных понятий и, разумеется, невозможно было бы говорить о «традиционном» в сочинениях Юма, сузив его до границ формального словоупотребления. Целесообразно, говоря о традиции в исторических трудах Юма – воспринимать ее как концепт, то есть достаточно емкое понятие, которое содержит: (1) «общую идею» явлений данного ряда в понимании определенной эпохи и (2) этимологические моменты, проливающие свет на то, каким образом общая идея «зачинается» во множестве конкретных, единичных явлений.
Попытаемся рассмотреть различные аспекты, в которых из конкретных проявлений традиционного в юмовском историческом труде вырастает целостный концепт «традиция». Традиция являются воплощением прошедшего в трехчастном историческом времени его исторического труда несет на себе огромную смысловую нагрузку, а, следовательно, является сложным по структуре понятием, проявления которого следует классифицировать по нескольким независимым основаниям.
Одной из важнейших характеристик, которые можно дать традиции в юмовском труде является ее временная распределенность. Говоря о традиции нам необходимо четкое осознание времени ее формирования, которое может помочь определить не только границы этого понятия и позволить более точно привязать отсылки к ней в ряде конкретных случаев, но и помочь выяснить условия и причины ее возникновения.
В «Истории Англии» традиция хронологически распадается на несколько пластов. К самому древнему из них Юм относится, пожалуй, с наибольшим уважением, временами теряя даже свойственный ему во всем критический подход к описываемым явлениям. Это пласт античной истории, культуры и литературы. Разумеется, нельзя не упомянуть, что увлечение античностью и знание древних языков – не только безусловный знак современной Юму эпохи, но и немаловажная страница его биографии. Юм, как и большинство его современников, был знатоком классической литературы и истории, и в значительной степени сформировался как мыслитель именно под влиянием ее образцов, но он, безусловно, не упускал из вида и современных достижений в данной области, о чем, например, говорит его живая заинтересованность в работе Э. Гиббона. Попытаемся рассмотреть этот пласт немного поподробнее.
Обращения к античности крайне важны для Юма и почти каждый раз обращаясь к ней, он ищет подтверждения тех или иных аспектов своих воззрений. Так, например, классическая эстетика и стилистика античной литературы служит Юму безусловным образцом в оценке произведении искусства различных эпох. Он применяет весьма строгие мерки к публикациям свих современников, отмечает их недостаточную близость античным образцам, которые отличались «как и следовало ожидать, изумительной простотой, которая, несмотря на сопутствующую ей порой грубоватость, столь удачно выражает подлинные движения природы и страстей, что проникнутые ею сочинения навсегда остаются драгоценными для сведущей части рода человеческого». При этом даже в значительной мере ориентированные на античность авторы итальянского Возрождения «даже самые прославленные, не достигли надлежащей простоты мысли и слога; неестественные образы и пустая игра ума слишком явно преобладают у Петрарки, Тассо и Гварини.
Того же мнения Юм придерживается о французских авторах, и даже Шекспир, талант которого он считает скорее преувеличенным удостаивается критики прежде всего за несоответствие формальным жанровым канонам, в основе которых лежат античные идеалы:«Он изобилует сильными выражениями и живописными описаниями, но тщетно стали бы мы искать у него ясности и простоты поэтического слога. Совершенное незнание им всяких законов театрального искусства есть важный
изъян…»

Но, если в эстетике вкусы Юма довольно очевидны и его литературный стиль (столь ценимый современниками) ориентирован непосредственно на античные образцы, то в других сферах, прежде всего в отношении политической теории эта связь порой была опосредована, что говорит о влиянии на Юма более поздних авторов. Так, оправдывая королевскую позицию по не которым идеологическим вопросам Юм пишет: «Если же мы признаем их (притязания на божественное происхождение законов – Е.М.) всего лишь благочестивым обманом, то нам не следует удивляться тому, что в наше беспокойное и любознательное время король Англии использует ту самую уловку, к которой прибегали Минос, Нума и знаменитейшие законодатели древности». И в этом фрагменте, как с точки зрения аргументации, так и с точки зрения употребляемых примеров можно отметить вполне очевидную для современника Юма связь с рассуждениями на эту же тему из XII главы «Левиафана» Т. Гоббса: «Так, например, Нума Помпилий утверждал, что церемонии, установленные им среди римлян, были внушены ему нимфой Эгерией… Указанные законодатели заботились, во-вторых, о том, чтобы внушить веру, будто те самые вещи, которые запрещены законами, неугодны также и богам».
Однако и вне зависимости от попытки опереться на авторитеты как античных, так и европейских мыслителей античное общество предстает в произведениях Юма как некая идеальная модель общественно-политического устройства. Порой ссылка на античные примеры (даже абстрактные) кажется Юму достаточным доводом для уверенного и даже резкого порицания или оправдания той ими иной практики в исследуемый исторический период. Говоря о роли наемной армии он отмечает, «что в политике не существует более очевидной (undisputed) истины, чем необходимость сохранять теснейшую связь между гражданской и военной властями, удерживая последнюю в строгом подчинении первой; что греки и римляне самые мудрые и страстные поклонники свободы, начальство над армией всегда поручали своим сенаторам, а ко всякого рода наемным войскам относились с неизменной подозрительностью…». Более того, не только теоретические, но даже и моральные суждении Юм подвергает порой проверке идеалами своего времени, эталоном в которой служат сюжеты античной истории, порою игнорируя при этом разницу систем ценностей двух эпох: «мы, однако, должны заметить, что ни один читатель, к какой бы партии он ни принадлежал и каких бы взглядов ни держался, никогда не был шокирован, читая в древней истории о том, как римский сенат объявил Нерона, своего абсолютного монарха, врагом государства и без всякого суда приговорил его к самому суровому и позорному наказанию».
Однако при всей живости и непосредственности восприятия автором указанной эпохи нельзя не увидеть в его рассуждениях некоторую закономерность, которая характеризует его отношение к этой эпохе в целом. Его обращения к данному пласту традиции – скорее часть авторской позиции, и его рассуждений, оценок исторических персонажей и явлений. Данный пласт, в отличие от более поздних, не принимает активного, участия в формировании устоев исследуемой эпохи. То есть она является скорее объектом сравнения, нежели субъектом исторического процесса. Такое отношение к ней вызвано не только хронологической отдаленностью эпохи, но и несколько идеализированным восприятием автора. Коренным образом отличается от такого восприятия восприятие традиции тюдоровской Англии. Она является не только важным объектом исследования, но и воспринимаемся им как некий исторический субъект, обладающий как негативными, так и позитивными характеристиками.
Осмысливая право парламента препятствовать посягательствам королевских органов на права некоторых депутатов, Юм указывает на ряд тюдоровских прецедентов, которые породили практику, практически неконтролируемого произвола в этой области. И борьба парламента с этим элементом обычного права представляется Юму не только оправданной, но и необходимой. «Подобного рода право, весьма важное для осуществления всех других прав парламента, которые сами по себе столь необходимы для защиты народных свобод, нельзя счесть незаконным покушением со стороны общин: в нем следует видеть неотъемлемую привилегию, счастливо избавленную от двусмысленного положения, в котором оказалась она из-за небрежности предшествующих парламентов».
Следует отметить, что в данном случае тюдоровская традиция подвергается критике не в последнюю очередь благодаря тому, что нарушает более древние привилегии. Этот случай демонстрирует с одной стороны критическое отношение автора к устоям описываемой эпохи, а с другой понимание им сложности и многомерности исследуемого явления. Причем влияние тюдоровских прецедентов столь активно, что они порой заслуживают авторского упоминания наравне с столь существенными обстоятельствами как экономические расчеты. Так, излагая объективные причины повышения налогов связанные, прежде всего с революцией цен Юм сразу же добавляет, что «помимо этих логических доводов — кажется, не лишенных смысла и даже вполне основательных, — король в своих произвольных действиях опирался на прямые прецеденты, относившиеся к правлению королевы Марии и к началу царствования Елизаветы».
При этом автор отнюдь не всегда на стороне тех, то руководствуется рациональными доводами, что особенно примечательно в свете его гносеологической позиции. Ниже следующее утверждение не только подтверждает связь традиционного в историческом познании Юма, но и характеризует неравномерную интенсивность в распределении влияния гносеологии между фрагментами различной хронологической удаленности: «Дух свободы уже завладел палатой, выдающиеся ее члены, люди широких взглядов и независимого ума, стали соразмерять свои мнения и замыслы скорое с теми последствиями, которые предвидели они в будущем, нежели с прецедентами прошлого».
Особенно четко все позиции проявляются в отношении дел религиозных, которые Юм небезосновательно считает наиболее консервативной сферой политики исследуемой эпохи. Указывая на ряд аспектов связанных с нелюбимым им религиозным фанатизмом, он исследует как положительное, так и отрицательное влияние традиционных норм. И хотя в некоторых случаях он пытается смягчить категоричность своих высказываний, тем не менее, на протяжении всего своего труда подробно рассматривает все перипетии мельчайших изменений культа. Причем елизаветинскому правлению здесь отводится особое место.
«Эти жалобы не были лишены оснований, а пуритане действительно обладали немалым весом и парламенте, ибо, едва почувствовав себя свободными от деспотической власти Елизаветы, Общины подали прошение о конференции с лордами, а также особую петицию к королю, причем цель обоих документов заключалась в том, чтобы добиться смягчения церковных законов к выгоде пуритан. Главным предметом недовольства были крестное знамение при крещении и стихарь, однако решения, судя по всему, ожидали исключительно от монаршей прерогативы делать изъятия из существующих законов». Данный пример, наиболее полно характеризует отношение Юма к рассматриваемому этапу формирования уклада жизни английского общества. Во-первых, Юм видит в мим мощный и внутренне не противоречивый (хотя и не без исключений, особенно в правовой и административной сферах) этап развития, на котором традиционные устои претерпели сравнительно быстрые, но эволюционные по своей природе изменения. Во-вторых, он сознает, что правление Елизаветы, которое он неоднократно называет «деспотическим», сохранив ряд традиционных элементов в неизменном состоянии, не только не принеся дополнительных аргументов и возможностей для сохранения существующего положения, но напротив лишь усилило напор реформистов.
Кроме того, в «Истории Англии» можно выделить и третий временной пласт. Это время зарождения английской конституции. Характеристика этого пласта исторической традиции затруднена отсутствием точных хронологических рамок, хотя, на страницах своего труда Юм прямо противопоставляет «глубокую старину» в истории государственных учреждений эпохе Генриха VII. Исходя из этого, можно предположить, что имеются в виду первые едва тома «Истории Англии», то есть от Юлия Цезаря до Генриха VII.
Как же Юм видит традиционный пласт этой эпохи? Он далек от идеализации наследия этого времени. На протяжении всех шести томов своей «Истории» Юм продолжает опровергать вигский миф о «древней конституции*. И в конце тома, который он написал последним, как своего рода прощальное слово историческому сочинению. Юм суммировал развитие английской конституции и закончил следующим критическим высказыванием о древней конституции и ее сторонниках, отмечая, что при каждом из последовательных изменений, которые претерпевала английская конституция, если власть правительства была разумной и имела хоть сколько-нибудь значимое влияние, она была устоявшейся практикой этой эпохи, и основывалась на принципах правления, в те времена преобладавших и всеми одобряемых. «Те, кто из притворного уважения к древности на каждом шагу апеллируют к изначальному плану конституции, лишь скрывают свой буйный характер и личные амбиции за видимостью освященных веками форм; и в то время как они ставят свое клеймо на любой период, им можно напомнить времена более древние, где они найдут меры властей сильно отличные, и где вся обстановка, по причине большего варварства эпохи, окажется всего лишь мало достойной имитацией, и прежде всего, цивилизованной нации, такой как английская, которая успешно основала наиболее правипьную систему свободы из всех когда-либо сосуществовавших с правительством, следует быть осторожной, обращаясь к принципам неразвитых веков как к проверенным правилам для сегодняшнего управления.»
Юм довольно критически подходит к традиции этого периода. Однако его критика имеет два главных объекта. Первый – позиция современных Юму интерпретаторов политической традиции древности, и второй – сама эта традиция. Как очевидно из приведенного выше примера, именно первый объект имел для Юма главное значение. При этом в отношении конкретных институтов, уходящих корнями в этот исторический пласт Юм более чем оптимистичен. Вот как жестко он характеризует революционных деятелей не доверявших судам присяжных: «Утверждая, будто они одарили нацию новыми свободами, эти люди вынуждены были нарушать даже самые драгоценные из унаследованных от предков прав, которыми пользовались англичане с незапамятных времен, Не осмеливаясь доверять дела о государственной измене обычным судам присяжных, которые, будучи избираемы без всяких ограничений из среды народа, едва ли могли обнаружить особое расположение к республике и выносили бы свои вердикты в соответствии с древними законами, они игнорировали это превосходное учреждение, всегда служившее столь блестящим отличительным признаком судебной системы нашего острова. Чего им следует ожидать от присяжных, ясно показал процесс Лильоерна.»
Такое мнение, отчасти, объяснимое некоторой политической ангажированностью, тем не менее, характеризует отношение Юма к данной эпохе, с одной стороны, как активной части традиции, постоянно влиявшей на историю последующих периодов, а с другой стороны как к благодатной почве для интерпретаторов и теоретиков – творцов интеллектуальной истории.
Итак, три рассмотренных пласта традиции в «Истории Англии» дают возможность говорить о богатой и своеобразной базе, на которой стоит эта часть исторического мировоззрения Юма. Они характеризуются различным подходом к авторской интерпретации, разной степенью критического отношения, разным характером влияния на текст. Однако само это многообразие свидетельствует не юлько о широком кругозоре Юма, но и о своеобразном, оказавшем влияние на всю систему филосовских и исторических взглядов подходе в данной сфере исторической теории.